Это невозможность упустить мгновение, невозможность абсолютно болезненная, невероятная. Воинственная невозможность упустить мгновение. Сейчас! Сейчас!
Нет никакой сцены, нет никаких театров, в которых когда-то там потом что-то произойдет. Мне насрать на театр. Я играю для Творца. Я сейчас, сейчас должен не упустить. Потому что я ничего не знаю, что произойдет завтра, но это и произойдет. Понимаете, что будущее лежит в прошлом. То есть то, как вы проводите эту долю секунды, снабжает вас такой силой, с которой следующая пришедшая секунда позволяет вам реализоваться внутри неё или не реализоваться. И из этой цепочки сложено действие.

- Что делать, если уже опоздал? Причем ты знаешь, что опоздал, и пока ты думаешь о том, что делать сейчас, ты уже снова опоздал.
- Рефлексия отсутствует как таковая. Рефлексировать по поводу того, что опоздал – это всё. Это такая боковая кольцевая. Порефлексировал, ушло 15-20 поездов, потом пришел на вокзал и уехал.

Здесь вопрос в том, что опоздать никуда нельзя. Только в этом лежит не возможность бездействовать, а точное осознание того, что каждую секунду времени ты выбираешь, каким будет будущее. И ты никуда не опоздал, просто когда ты чего-то не cделал – будущее изменилось. В том будущем, которое могло бы быть, ты никогда уже больше не будешь. Например, не бросился Матросов на дзот или не поехал Александр Македонский туда-то. Все. История дальше изменилась.

- История такая, что Матросов готовился, что он бросится на дзот. Готовился год, два, три. Он знал, что завтра будет этот дзот. А сегодня продолжал готовиться. И вот, когда был этот дзот, он не бросился! Его остановили каким-то вопросом, прозвучавшим сзади. Он не бросился, и всех расстреляли, причем того, кто спросил, тоже.
- Это естественно.
- И теперь он стоит перед этим дзотом.
- А он один остался в живых.
- Он может на него бросится, но это глупо.
- Это бессмысленно.
- Что же делать?
- Дальше что нужно делать? Ничего. Нужно просто разворачиваться и обретать настоящее, то есть формировать следующее будущее. Ведь это основная задача - не рефлексировать, а понимать, что будущее изменилось. В измененном будущем ты опять настигаешь. Нужно научиться принимать смерть, принимать её как данность. Вот ты встречаешься с человеком, и вдруг возникает взгляд, возникает возможность невероятной глубины отношений. Ты в какой-то момент, выйдя, не так развернувшись или еще что-то, чувствуешь, что сейчас ты не сказал вот в этой ссоре или в этом диалоге того, что ты должен был сказать, или недодал. И в этот момент вдруг раз - пути разошлись. Даже не заметил, когда была развилка. И всё, пути могут дальше и не встретиться. Ты просто должен принять эту смерть… Принять, что это всё. Теперь некое другое будущее и в другом будущем будет уже что-то другое. История заключена в том, что не важно, какое будущее. Важно, что ты совершаешь поступок, шаг, делаешь что-то. В тот момент, когда ты делаешь что-то, ты переходишь на следующий виток. Если ты чего-то не сделал, придется вернуться в то место и все равно доделать. Судьба будет бесконечно во всех ситуациях натыкать тебя на эту самую точку. С разными людьми, в разных ситуациях, в разных историях ты всё равно будешь натыкаться на одно и то же, пока ты не сделаешь шаг. Там уже будет какая-то еще точка. Постепенно ты начинаешь просто слышать, как ускорять эти точки. То есть в секунду времени ты, находясь в любом пространстве: в игре, в театре, в постели, в поезде со знакомым едучи, не имеешь момента, когда ты просто «болтаешь» - ты все время слушаешь.
.......
Второе замечание по поводу этой сцены. Вдумайтесь и вслушайтесь в нее. Почему он говорит: «О, милочка, не страшен он»? Вы можете себе представить: Фауст в этой сцене - юноша, разговаривающий с девушкой юной, но он не юноша. Он 70тилетний старик, который узнал всё. Это первое. Второе: Фауст заключил договор с Мефисто и в этом договоре он сильнее Мефисто. И когда ты знаешь, что такое человеческая пустота, что такое внутри человека пустота, ты можешь говорить: Бесы - это не самое страшное. Ну, нормальные ребята делают свою работу. Я знаю, что самое страшное. Оно не в них, оно в тебе. Весь ад расположен прямо в тебе. Он говорит оттуда, где он этот ад в себе пережил. Его ничего не остановит. Когда ты слышишь этот тематизм, то минифразочка «О, милочка, не страшен он» будет совсем по-другому звучать.

Здесь нужно понимать всю эту линию, потому что это же не сказка про молодильные яблочки. То есть про похотливого старика, который стал молодым и пошел по молодухам. Он не этого ищет. Он ищет другое. И он в таком огне негодования ко всему. У него здесь Творец, Мефисто. Что он говорит Мефисто, представляешь? Это же очень круто, человек, который говорит: Слушай старик, понимаешь ли, в чем дело? Мне насрать на загробную жизнь. Мне все равно, чем я буду там. В раю с розовопузенькими ангелами летать или в аду бегать, или жариться на сковородке. Ты можешь меня услышать? Мне все равно. Я принадлежу земле. Все, что происходит, для меня происходит здесь. И теперь представь себе, что это не речь атеиста, который кому-то объясняет: Да, что там у вас эта загробная жизнь? Все это очень красиво, но я здесь сейчас живу, понимаешь, да? Что было бы логично. Это чувак уже после встречи с духом, который в принципе уже все знает, что есть. И это уже не атеистическое сознание, которое держится за жизнь. А для него само существование, жизнь имеет другой смысл. Он хочет понять тайну жизни, а не оказаться в немного хорошем месте, понимаешь? То, что заключено в нем, это самая невероятная история в Фаусте. Он не чувак, который хочет попасть в рай. Он говорит: Мне, на х..., никуда не надо. Не хочу сидеть с Творцом на ступенечке. Я не этого хочу. Мне насрать, попаду я в ад или в рай. Я хочу постигнуть таинство жизни. В чем, б..., оно здесь, где я живу. В чем таинство живого, этого мира. И если я тайну жизни не разгадаю, то мне все равно, где я потом там буду. И это невероятное заявление. Понимаешь? Все святы к Богу поближе. Ну, как бы - постись, молись и попадешь в рай. То есть для всех, тем или иным образом, эта жизнь - некое проходное пространство. Для кого-то не существует ничего. Тогда отжигай до конца. У кого-то Будда или еще кто-то. А для него смысл не в том, есть ли там кто-то или нет. Для него абсолютно очевидно, что там есть. Но его не там интересует. В нем, представляешь себе, сразились вдруг личность и сущность. То есть он вдруг осознал, что с душой все понятно: Она мне не принадлежит. Она принадлежит некому дедушке с бородой, который меня, чего-то там, породил. Клево. И когда я сдохну, меня лично, с вот этим телом, лично меня, который думает, любит, конкретного человека, у которого есть волосы, есть эти ботинки, есть эта квартира, есть этот запах, я, который любит есть эти пирожные, - вот этого конкретно человека там больше не будет. Соответственно, во мне есть нечто, что пришло когда-то откуда-то и туда же и уйдет. Это не я. А меня интересует Я. Но не я как я, а я в таинстве жизни меня здесь. И меня все устраивает, только я хочу понять, я что? Что я такое? Не нечто во мне божественное, которое туда же и вернется. А я, блять, конкретно. Я что? И это офигенный вопрос. Понимаешь, да? Он очень остро стоит вдруг здесь - вопрос о человеке, который задает вопрос о себе. И задает его Богу. Без какого либо паритета: Дедушка, я рад, что ты меня создал. Я счастлив, но хочу знать: я что такое? Это очень необычный поворот. Тогда он спрашивает: А зачем мне наслаждения? Ты думаешь, что я на чем-нибудь зафиксируюсь? Но меня ничего не останавливает. Ведь если в росте я остановлюсь, чем стану я, мне ведь всё равно. Это абсолютно невероятная точка. И в этой сцене внутри она точно-точно пошагово сделана. Во-первых, он взрывается собой. Это абсолютно его монолог, в котором ему до Гретхен по-барабану. Там, где нет в мире соответствий. Кто? Что? Куда? Ты думаешь, я не верю в Бога? Да верю я, б..., в Бога. Девочка моя, я его лично знаю. Ну, давай, говори серьезно. Ну, разве есть хоть один из нас, который скажет: я верю? Но это вранье. Потому что, если человек скажет «я верю» в смысле реальной веры, он в этот же момент воссияет и растворится в Боге. Он может только сказать: «я верующий». Вранье! Если найдется существо, которое всем собой скажет: Я ВЕРЮ. Оно сразу же распадется на молекулы и совпадет с Богом. Есть ли средь нас, хотя бы один, настолько охервший, который может сказать: я не верю. Ну? Кто? Чье существо может быть настолько высокомерным, что бы сказать: я не верю. В него, создателя всего. Это то же самое, что и «верю». Если он всем собой это признает, то в это мгновение он также распадется на молекулы. Милая моя, пойми это. Чье существо? Да нет, я говорю о том, что здесь сейчас присутствует. Здесь есть Вселенная, глаза в глаза сейчас я тебе смотрю, здесь есть всё: Бог здесь, дьявол здесь - все здесь. Но все дело не в этой хренотени. Все дело в чувстве, в том, что сейчас между мной и тобой происходит. И это самое ценное! И вот этого, того, что сейчас между мной и тобой происходит, нет у Бога! Нет! Ангелы бесчувственны. У них нет судьбы! У них нет личности! Ангелы - только функция Бога. Дух гениален, он ткет одежду божеству. Ангелы бессмысленны. Архангелы бессмысленны. Вся божественная природа - у нее нет личности. Творец наделил нас личностью, то есть образом и подобием своим, возможностью чувствовать, выбирать. И это невероятно. И поэтому то, что происходит между мной и тобой внутри этого поцелуя, внутри этого взгляда, внутри чувства, которое возникает, вот это больше, чем Творец. Больше, чем Библия, б.... Потому что в Библии только описано то, что происходило с кем-то, и она безусловно права. Но какая разница, если наши чувства невозможно описать никакими словами. Нет в мире слов, подходящих соответствий, чтобы описать то, ту секунду, то мгновение, которое происходит сейчас. Не существует этого! Так вот насладись им, впейся в него зубами до конца, войди в него. И, фактически, он говорит божественные вещи. Естественно, что Гретхен говорит: «Почти что в этих выраженьях, так и священник говорит. Всё это так, но я в сомненье». «Об этом целый свет твердит, любое сердце, кто как может, как на душу Господь положит. Так что же мне бояться слов?» Она говорит: «Свет Христов тебя затронул очень мало». - Да, старуха. Я лично другими вещами занимаюсь, молодого пацана Иисуса знаю. Его свет затронул меня и вправду очень мало. Дальше, шире, глубже, а что если сердце мое связано со всем мирозданием? И это такой космос, который разворачивается в Фаусте. И естественно, что она, Гретхен, за ним идет. Она идет, как у Блока, «уничтожаясь налету». Она идет не к Фаусту. Она идет к Творцу, которого очевидно видит в этот момент. И у нее не совпадает на х... все. Ей сказали: вот так молишься, вот здесь сидишь, вот так тихо двигаешься, а она вышла на улицу и встретила Творца. Но она реально же Творца встретила. Ведь нет ничего, что происходило бы не по Его воле, правда? И вдруг она встретила человека, про которого только что свершился договор у Мефистофеля с самим Творцом, небесным, который сказал: Тебе ль Мефисто я даю права. Бери Фауста и вперед. Значит, то, с чем ты встретился , в тебе - Творец. И она видит в тебе Творца. И она абсолютно бесстрашно идет к нему. И там, где они расходятся перед сценой в тюрьме, она-то точно выбирает свою дорогу. Она шла туда, куда и идет. «Я покоряюсь божьему суду». И все эти траектории совершенное невероятны.

Фрагмент репетиции.
Март 2010.